Ввалившийся в квартиру немец был пьян, куражился, стрелял в потолок. Увидев девятилетнего Мишу, выглянувшего из-за ширмы, загоготал: "О, киндер, киндер!", вытаращился на него, что-то туго соображая, потом поставил к стене. И начал демонстрировать своё мастерство, всаживая пули из пистолета в штукатурку над головой, над плечами мальчика.

Вспоминая тот канун Нового 1942 года, Михаил Буткевич позже писал:

На пусковой крючок нажал
И... пуля мимо пролетела.
...Я только взрослым осознал,
Что был, мальчонкой, под расстрелом!

Расстрелянное детство

В тяжкую годину появился Миша на свет. 1932 год. Коллективизация. В неведомые края увезли из Любовина деда, Михаила Ивановича, попавшего под секиру раскулачивания. Не устерегся от репрессий отец - Антон Михайлович. Это позже его фразу, оброненную в бане о том, что из колхозов мало толку, посчитают малозначащей и полностью пострадавшего реабилитируют. А тогда за неё простому колхознику, правда, сыну кулака, дадут 10 лет. И сошлют в Астрахань, оставив без кормильца жену на сносях и троих детей... Вот так и появился Миша на свет.

Антон Буткевич бесследно сгинул на этапах, но стойкой оказалась мать, Виктория Владимировна. Судьба не скрутила её в бараний рог, не поставила на колени. Уехав с детьми от греха подальше к своим родителям в Буда-Кошелево, она не только умудрилась навестить мужа в ссылке, но и начать затем новую жизнь.

Гомель, столовая дорпрофсожа, обязанности официантки. Полы и котлы, которые ежедневно нужно отмывать и скрести. Комната в барачном здании по улице Жарковского, которую ей выделили накануне войны. Туда она наконец-то перевезла из Буда-Кошелёво семью.

"Детство было бедное, страшное", - вспоминает Михаил Антонович. - Школа на улице Рогачевской. 1-й класс. Я сижу на уроке - убого одетый, грязный. Сзади шепоток: "Вон обовшивевший сын врага народа сидит". Это клеймо тогда преследовало постоянно, и это самое горькое воспоминание из детства.

Начало войны запомнилось дорогой из Гомеля в Буда-Кошелево. Из окна поезда было видно, как кружат и сбрасывают бомбы самолеты. Грохот взрывов, стрельба. В Буда-Кошелеве долго не задержались: знакомый мужик отвез в Потаповку. Там переждали приход немцев. Когда через пару недель возвращались в райцентр, на дороге, то там то здесь, лежали трупы немецких и русских солдат, валялись разбитые телеги.

В доме у бабушки переждать оккупацию не получилось: тесно, нечего есть. После короткого заезда в Гомель, где произошла описанная в самом начале сцена "расстрела", семья направилась в Любовин, к Стефаниде Круковской, крестившей Мишу в младенчестве. Там скитания наконец-то закончились.

Жить приходилось, постоянно балансируя между немцами и партизанами. Днём в деревне хозяйничали оккупанты: реквизировали, били, стреляли. Ночью из леса приходили свои: обвиняли в сотрудничестве с врагом, тоже забирали еду и одежду.

У пацанов в этих условиях были свои занятия: на местах боев находили оружие, воровали патроны у немцев, разбирали снаряды и доставали из них порох - тоненькие, зелёные, длиной в четверть, свечечки. Играли с ними. Завернув как-то порох в тряпицу, Миша отправился с матерью менять продукты. И вторично едва не угодил под расстрел. На немецком посту их остановили. Солдат, разворошивший сверток и увидевший порох, заорал благим матом: "Партизан! Партизан!". С помощью десятка яиц матери едва удалось убедить его отпустить мальчонку.

Снаряды едва не сыграли роковую роль в жизни Миши ещё один раз. Уже после прихода Красной Армии старшие ребята в ночном отправили его завернуть лошадей. Через 5 минут раздался взрыв. Когда он прибежал к костру, его друзья лежали вокруг. Кто без руки, кто без ноги. Мишу судьба пощадила в очередной раз, посчитав, по всей видимости, что ему достаточно и того, что выпало на его долю.

Та заводская проходная

Жизнь после освобождения запомнилась проблемами со школой. Идти по 2-й класс и сидеть с мелюзгой Миша не захотел: пошел сразу в 4-й, посчитав себя достаточно грамотным для того. Ошибся. С одним классом образования прыгнуть сразу через две ступеньки не получилось.

Учился плохо, был оставлен на второй год. В 1945 году, в 13 лет пошел работать учеником столяра на ДОК, который располагался тогда на Горелом болоте, в районе нынешней автостанции. За работу получал 300 г хлеба. Пока несешь его домой - отщипываешь мякиш то с одного уголка, то с другого. Принесешь - матери нечего отдавать. Естественно, была ещё и зарплата. Но она, почему-то, запомнилась меньше. А ещё были бревнышки, которые выносились за территорию комбината и продавались старушкам.

Тогда же пошел в 5-й класс вечерней школы и, в конце концов, получил восьмилетнее образование.

Особую роль в судьбе Михаила Буткевича сыграл завод "Гомсельмаш", куда он пришел работать в шестнадцать лет. Как он сам писал позже:

Была признательность сердечна.
Гудки вторгались в мои сны.
Я шел к тебе, завод, на встречу
В шестнадцать лет, после войны.
И страшно было мне, и тяжело,
Но ощущал я крылья за плечами:
Завод, завод, мне в жизни повезло
Делить с тобой и радость, и печали.

Работать взяли слесарем в цех МК-1100, где собиралась молотилка с такой аббревиатурой. Сначала постигал азы профессии, затем клепал торцевые ремни, собирал вентиляторы, коленчатые валы. В 1955 году пошел учиться в вечерний техникум. Контролер ОТК Николай Барбарич, который принимал у Михаила готовую продукцию, как-то посоветовал: "Иди к нам в отдел. Будет легче одновременно учиться и работать".

Прислушался к совету, пошел. Дали 7-й, потом 8-й разряд контролера, перевели во второй сборочный цех, назначили контрольным мастером ремонтно-механического цеха, избрали начальником экспортного бюро, выдвинули на должность начальника бюро технического контроля четвертого, а затем первого механосборочного цеха. В этой непростой должности Михаил Буткевич отработал 30 лет, стал Почетным гомсельмашевцем! И навсегда остался верен заводу, званию сельмашевца, романтике профессии:

Мы как дьяволы трудились
Днем и ночью, в выходной,
Так станки свои крутили -
Эхо шло над проходной!
Постигая каждой жилкой
Ритм работ, в жару, в пургу,
Выпускали молотилки,
Жатки, веялки, сушилки -
Перечесть все не могу.

"В цехах не только сталь резцами точат…"

Как контролер ОТК стал рабочим поэтом, да не простым, а "народным" (как его называют иногда на заводе) - разговор особый, поучительный.

В юношеские годы влюбился Миша Буткевич в девушку. И уговорила она его ехать на Целину. Но получилась как в том анекдоте со скалой: договаривались прыгать вместе, а прыгнул только один. У другого не получилось. Вот и уехала девушка в далекие края, а её возлюбленный остался в Гомеле. И началась бесконечная переписка. Тогда и пришло в голову: а ведь другие пишут стихи, почему бы мне не попробовать. Не спал всю ночь, к утру родилось:

Здравствуй, Тома,
Выслушай меня:
От волненья я пишу стихами,
Верю в счастье будущего дня:
Встретимся с тобою в Казахстане...

Показал стихи корреспонденту многотиражной газеты "Сельмашевец" Брониславу Спринчану, тот одобрил: "Хорошо написано. Давай опубликуем! И не бросай этого дела".

Не бросил. Начал публиковаться в "Гомельскай праудзе", в "ЛiМе", "Знамени юности", "Немане", "Маладосцi", "Советских профсоюзах"... Стал победителем литературного конкурса, за что был награжден путевкой на Всемирный фестиваль молодежи и студентов, который проходил в Москве. В 1957 году был отправлен на съезд молодых поэтов в Королищевичи, что под Минском. Жил в одной комнате с Короткевичем и Бородулиным, познакомился с Виткой, Пилипом Пестраком, Аркадием Кулешовым, Иваном Шамякиным, Петрусем Бровкой, Сергеем Граховским, Евдокией Лось. На мастер-классе стихи его разбирал Алесь Звонак, а помогал Нил Гилевич, который всем пожелал читать стихи так, как это делает Михаил Буткевич. Затем кое за что похвалил, кое за что разнес в пух и прах. Свои стихи Михаил Буткевич посвящал и читал космонавту Петру Климуку, другим известным людям, которые приезжали на завод. Но это тема отдельного разговора.

Поэзия не всегда помогала в жизни. Бывший директор завода, Почетный гражданин города Гомеля Иван Котенок, заочно наслышанный о контролёре-поэте, когда-то говорил: "Кто такой Буткевич? Займите его делом. Как это можно работать на производстве и сидеть, стишки писать?". Но последовавшее затем личное знакомство, во время которого Михаилу Антоновичу довелось раскрыть директору завода глаза на причины изготовления бракованных валов, никак не дававшихся заводчанам, в корне поменяли его мнение. "Вот тебе и стишки!", - признал он свою неправоту.

С директорами "Гомсельмаша" Буткевичу везло. Один из них - Станислав Прокопенко - помог издать сборник поэзии "Новиковская роща", второй - Валерий Жмайлик - сборник "Улица аистов". Понимая неординарность своего подчиненного, поддерживали они его и морально. Хотя производство - не та сфера, где расшаркиваются и сюсюкают.

В целом же, рассказывая об истоках своего увлечения, пронесенного через всю жизнь, Михаил Буткевич говорит так:

На радость гомельчан
"Возник" поэт Буткевич.
Родил его Спринчан,
А вырастил - Гулевич.