Ирина Дмитриевна Лемешева (в девичестве - Басакова) родилась 27 июля 1931 года, в настоящее время проживает в Гомеле по улице Б. Царикова. В данной статье представлены воспоминания Ирины Дмитриевны о своём отце, гомельском подпольщике Дмитрии Евтеховиче Басакове.

"Папа оставил меня с собой, чтобы быть вне подозрения"

Мой отец, Дмитрий Евтехович Басаков, до начала Великой Отечественной работал прорабом на строительстве шарикоподшипникового завода. В начале войны был оставлен на строительстве оборонительных сооружений, а затем - в ополчении. В период временной оккупации Гомеля был подпольщиком. Маму с двумя моими сестрами отправил в деревню Отар Чечерского района к бабушке, а меня оставил с собой, чтобы быть вне подозрения у врагов.

Много всего помнится. Люди разные приходили к нам. И мужчины, и женщины. Разговаривали, что-то писали. А меня в это время отец отправлял на улицу. Я, будто бы играя, наблюдала за происходящим вокруг. Снаружи на окне лежал металлический прутик, которым должна была постучать в окно в случае появления немцев или кого-либо подозрительного.

Врезалось в память, как повесили мне через плечо сумку из самотканого льняного полотенца и отправили искать в оставленных домах чернила или пустые чернильницы, даже битые кусочки от них. Много я таких приносила, а однажды нашла бутылочку с черной мастикой. Все обрадовались: "Очень хорошо, пойдет для печати". Что печатали, мне не говорили. Да я и не допытывалась. Значит, нельзя было сказать.

Когда отец просил осмотреть те или иные места, брала коз у женщины, чей барак был рядом с госпиталем по 2-ой Сепьмашевской, и под видом пастушки осматривала окрестности вблизи лагеря военнопленных.

Дома в сарае папа проводил какие-то опыты со смолой и однажды закричал: "Ура, ура, эксперимент удался!". Вскоре во время воздушной тревоги он ушел из дому и не вернулся на ночь, а появился только утром в изорванной одежде, руки и ноги все исцарапаны. Этой же ночью сгорела школа (ныне 25-я), в которой находились немецкие офицеры.

Допросы... допросы... допросы...

Однажды на рассвете к нам постучали. Это был военнопленный в русской шинели, он назвал какой-то пароль и подал папе записку. Представился младшим лейтенантом, десантником, рассказывал, что попал в плен, просил отца срочно отправить его к партизанам. Два дня папа уходил, пытаясь выяснить его личность, но безрезультатно - не смог связаться со своими. А на третий в дом ворвались немцы, схватили папу, связали ему руки и начали делать обыск. Как сейчас помню тот день. Один немец вытащил из папиного костюма листовки и деньги и стал перекладывать их себе. Я схватила его сзади за одежду и громко закричала: "Не смейте трогать, это папино!". Но он сапогом ударил меня в живот, и я упала в шкаф.

Тогда смогла убежать. Ушла на карьеры. Просидела там, пока не стемнело, а затем огородами пришла к Приходько, который жил неподалёку. Жена его за детей своих боялась, но всё-таки пустила. Правда, вечером пришли немцы.

После ареста меня привезли в тюрьму по улице Советской. Устраивали допросы. Всё одни и те же вопросы задавали: кто приходил к отцу? о чем говорили? где мама и сестры прячутся? А я отвечала, что ничего не знаю.

"Папочка, что с твоими руками?"

Хорошо помню план тюрьмы. Какие заключенные и в каких корпусах находились: подпольщики, партизаны, евреи, цыгане.

Один раз в сутки давали в железных мисках гречку, залитую горячей водой и маленький кусочек хлеба из овсяной шаройки. Спали на голом полу в том, в чем были арестованы. Дни отмечали на стене ногтем, так же подписывали свои имена.

Когда в следующий раз меня привели на допрос, сказали: "Как только скажешь, где мама и сестры, мы выпустим тебя и папу". Но я им не верила, думая, что отца расстреляли. Тогда фашисты вывели его из-за ширмы со словами: "Вот видишь, папа живой. А теперь, - сказали уже ему, - обними и поцелуй свою дочь. Мы её отпускаем".

И громко рассмеялись.

Папа не мог меня обнять, так как руки его были вывернуты в плечах и просто свисали вниз, как плети. Он только поцеловал меня в голову и сказал: "Держись, дочка". Я закричала: "Папочка, что с твоими руками?". Но меня, толкая автоматом в спину, вывели за ворота: "Иди за мамой и приходи с ней"...

Мне не верилось, что меня выпустили. Волосы на голове выстрижены клочьями, лоб разбит, тело в побоях, платье рваное и грязное, всё в запёкшейся крови, лицо и ноги опухшие...

Куда идти? Домой - боялась. Думала, за мной организовали слежку, а если приехала мама, то ее могут арестовать. И я пошла в Чечерск, к бабушке. По пути просила милостыню. Потом пристала к беженцам и с ними попала в лес. Здесь нас встретили советские войска. И меня военные на машине отвезли в Чечерск искать маму...

О том, что снится и сегодня...

7 января 1944 года военная часть производила перезахоронение расстрелянных в тюрьме. Нас пригласили для опознания. Близко никого не подпускали. Один военный записывал фамилии, имена, отчества и приметы расстрелянных, а другие уточняли. Когда личность была установлена, тело опускали в братскую могилу. (Самостоятельно хоронить не разрешали, так как трупы уже начали разлагаться.) Узнать даже самых близких и родных было трудно. Все в грязи, убиты выстрелом в голову. Пальцы рук и ног, лицо и уши у многих объедены крысами.

Среди расстрелянных - мой отец Дмитрий Евтехович Басаков, 1901 года рождения. Мы без труда смогли его узнать: на правой стороне головы у него было родимое пятно с копеечную монету, на ногах - сросшиеся по два средние пальцы. Отец был в нательном белье, босиком, руки скручены колючей проволокой за спину.

И сегодня не могу спокойно спать по ночам - эта картина стоит перед глазами...".